ЖЗЛ
«Секретные материалы 20 века» №1(517), 2019
Как нам прочесть Солженицына
Дометий Завольский
публицист
Москва
50
Как нам прочесть Солженицына
При первой возможности он вернулся в Россию

Без особой помпы миновал в декабре прошедшего года юбилей Александра Исаевича Солженицына. Больше всего вспоминали о нобелевском лауреате, одном из самых значительных представителей русской и мировой литературы прошлого века, его противники, обвинявшие его во всех смертных грехах. И до сих пор хор хулителей весьма громок, а голоса тех, кто защищает писателя, слышны гораздо хуже. Но главное, что за всеми этими словесными столкновениями подлинный образ Солженицыны стирается в исторической памяти. Допустить этого нельзя. 

Метеор советской литературы

В начале 60-х, после публикации в «Новом мире» рассказа «Один день Ивана Денисовича», рязанский учитель физики и астрономии, бывший заключенный «по 58-й» Александр Солженицын стал советской литературной и – шире – общественной сенсацией.

Понятно было, что публикацию рассказа о колхознике-красноармейце, из немецкого котла попавшем в советский лагерь, санкционировали с самого верха в порядке второго круга мероприятий по «разоблачению культа личности». 31 октября 1961 года «решением ХХII съезда КПСС» тело Сталина было вынесено из Мавзолея и похоронено позади него. 10 ноября город Сталинград переименовали в Волгоград.

В первом номере «Нового мира» за 1963 года вышли два новых рассказа Солженицына. Коллизия одного из них тоже связана с названиями города на Волге. Герой его, военный железнодорожник, остается наедине с вопросом: правильно ли поступил, сообщив «по линии органов» о симпатичном ему пассажире, запамятовавшем, как раньше назывался Сталинград. Если это шпион – там разберутся. Но что, если он тот, кем назвался, – вправду артист, потерявший документы, догоняющий своих, а органы не разберутся? Курьезным образом пришлось при публикации переименовать и сам рассказ: «Случай на станции Кочетовка» превратился в «Случай на станции Кречетовка», чтобы не задевать главного редактора журнала «Октябрь» сталиниста Всеволода Кочетова. Но Кочетова Солженицын «протаскивать» не собирался, как и не придумывал коллизию со Сталинградом-Царицыным на злобу дня. Он рассказал реальную историю о сомнениях своего попутчика?

Другой рассказ был тоже переименован Александром Твардовским, главредом «Нового мира». Солженицын озаглавил рассказ пословицей – «Не стоит село без праведника». Любовь к пословицам, к трудам Владимира Даля и других собирателей русского слова Солженицын пронесет через всю жизнь и сам составит «Расширительный словарь», будет выдвигать на Нобелевскую премию Владимира Набокова, объясняя: да, у Набокова со мною мало общего – но какой у него русский язык! Твардовский назвал рассказ «Матренин двор» и действие перенес из 1956 года в 1953-й – больно горькой была история жизни и смерти пожилой колхозницы Матрены, у которой квартировал ссыльный автор. Новой датой повествование словно чуть оправдывалось: уж больше не может быть в СССР такой удручающей бедности и круглого несчастья. «Матренин двор» если не открыл, то раздвинул дорогу «деревенской» прозе: нужно было рассказывать новую правду о русской деревне (многие смекали – о ее гибели), и можно было оправдываться тем, что поведанное все же не так сурово, как у Солженицына.

Этими произведениями, прозвучавшими резко и вовремя, Солженицын уже мог бы войти в историю русской литературы. Дальнейшей работе в качестве не самого удобного, многим досадившего, но все же дозволенного писателя тоже нашлось бы место. Можно было бы писать об «отдельных недостатках» советской жизни. Можно было пробить в печать прекрасные лирические миниатюры-«крохотки»: Твардовский не понял их, и за машинописную копию без спроса ухватился эмигрантский журнал «Грани», но «ничего такого» там было. Имелся и выбор уйти в деревенскую тему, потихоньку бороться за то, что можно еще спасти, чему посвятил себя его рязанский товарищ Борис Можаев. «Один день Ивана Денисовича» был даже выдвинут «Новым миром» и Центральным государственным архивом литературы и искусства на Ленинскую премию 1964 года, пускай неуспешно.

В «Новом мире» на 1965 год вроде бы утвержден к печати подцензурный вариант романа «В круге первом», по мнению писателя Елены Чудиновой – лучший солженицынский, где дипломат Володин не сообщает американцам о советском ядерном испытании (откуда ему об этом знать?), а пытается спасти от ареста знакомого. В московском Ленкоме была принята к постановке пьеса «Свеча на ветру», которую впоследствии невзлюбил сам автор. Солженицын передает Хрущеву рукопись романа «Раковый корпус» – историю своего почти чудесного излечения от смертельной болезни.

Сам-то Солженицын верил, что случай его доподлинно чудесен: Бог спас его, заболевшего на исходе лагерного срока, чтобы нашлось кому рассказать о пережитом под следствием, в тюрьмах, в шарашках – лагерях для работников умственного труда, где пригодился чертежник и математик, и в казахстанском лагере, куда, подобно Глебу Нержину из «Круга первого», попав под гнев начальства, он был послан досиживать последние два с половиной года с реальным Иваном Денисовичем Шуховым – заключенным Щ-854, по номеру которого первоначально назывался дебютный рассказ. Письмами бывших заключенных, полученными после выхода «Одного дня», Солженицын дополняет собственные впечатления и разговоры все новых знакомых: так начинает складываться в рукописи документальная эпопея «Архипелаг ГУЛАГ», основанная на свидетельствах 257 отсидевших, не считая самого автора.

Солженицын делал то, что пока было можно. Но конъюнктурщиком не был ни тогда, ни потом. В литературных мемуарах «Бодался теленок с дубом» он вспоминал, как со скрипом улаживал спор о поправках в «Иване Денисовиче» с новомирцами Твардовским и Лакшиным и доброжелателями из ЦК: «…Самое смешное для меня, ненавистника Сталина, – хоть один раз требовалось назвать Сталина как виновника бедствий. (И действительно – он ни разу никем не был в рассказе упомянут! Это не случайно, конечно, у меня вышло: мне виделся советский режим, а не Сталин один.) Я сделал эту уступку: помянул «батьку усатого» один раз…».

Однако в октябре 1964 года грянул «тот самый» пленум ЦК КПСС, отправивший в отставку Хрущева, а 11 сентября 1965-го КГБ провел у Солженицына обыск, изъяв сокровенные рукописи. Советская государственная машина осознала, что Солженицын ей не нужен. Рассказы «Захар-Калита» (об упорном стороже-хранителе памятника на Куликовом поле) и «Как жаль» (миниатюра на тему репрессий) из советской печати были исторгнуты, затем изымают из библиотек его книги, вырывают страницы с рассказами в библиотечных журналах.

На протяжении года советский писатель Солженицын исчез. Возник популярный на Западе русский писатель и диссидент Солженицын, в 1974 года высланный из СССР и силы свои посвящавший все больше всякой возможной общественной деятельности и задуманной в юности эпопее «Красное колесо» о пути России к революции с августа 1914-го.

Не читали, но осуждаем

Когда в 1958 года разразился скандал вокруг публикации на Западе романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго», анекдотом стала реплика с одного из бесчисленных собраний: «Не читал, но осуждаю!» В действительности выступавший произнес вполне разумные слова: «Я роман Пастернака не читаю, но осуждаю факт его опубликования за рубежом». Факт был и вправду некрасив: западные органы, подставляя поэта под удар, делали из него антисоветскую сенсацию.

Другое дело – случай Солженицына. В последние годы едва ли не больше людей, чем в брежневское время, из кривотолков, распространяющихся главным образом в Интернете, уверовало, будто он писал и говорил что-то безнравственное и злонамеренное.

И это помутнение понятно. К 10-летию со дня кончины и 100-летию со дня рождения вроде бы признанного классика русской литературы ХХ века, академика РАН Александра Солженицына, Россия подошла, так и не оправившись окончательно от обвала 90-х, не говоря уж о повадках, приобретенных после обвала 1917-го. Читающее общество, приученное к интернетным мемам, борзо подтверждает, что в массе недалеко ушло от взвешенной Солженицыным советской «образованщины», найденной им слишком легкой. Даже нынешние российские власти до сих пор не вполне определились, как им обустроить Россию. Это и вправду непросто после того, как их предшественники выполнили с точностью до наоборот едва ли не все посильные соображения («Как нам обустроить Россию», 1990), с надеждой присланные из американского штата Вермонт, где жил Солженицын в изгнании, оставаясь лицом без гражданства.

Сегодняшние ненавистники Солженицына, убежденные, что «либералы», «монархисты» и «фашисты» суть одно и то же, талдычат безостановочно, что он-де «призывал нанести ядерный удар по Советскому Союзу» и «воспевал власовцев и оправдывал бандеровцев» (как их предшественники были уверены, будто он «прославляет германский милитаризм», пока в Варшаве и Москве не приняли канцлера ФРГ Вилли Брандта, мирными договорами поставившего точку в страхах перед западногерманским реваншизмом).

И бесполезно им объяснять, что, выступая перед в 1975 году (то есть после глобального нефтяного кризиса и падения южновьетнамского Сайгона) перед собранием Американской федерации труда, Солженицын призывал американскую общественность не расхолаживаться. А именно не распускать у себя левую пропаганду, не позволять советским властям под предлогом «политики разрядки» раздавить диссидентское движение, не идти с ним на торговое сотрудничество, а дать понять, что СССР будет экономически слаб и неконкурентоспособен, покуда продолжает держаться за агрессивную идеологическую косность. Наследников Сталина он не любил, но сам умолял их больше заботиться о народе, особенно о русской России, а «не лезть во всякую драку».

Удивительно, что ненавистники Солженицына забывают о полезном вроде бы факте: Солженицын не раз призывал вернуть Японии Южные Курилы, «но дорого». Забывают, ибо, потянувшись за лишним сочным аргументом, придется погрузиться в реальные высказывания реального Солженицына. Он ведь еще в 1990 году предупреждал о том, чем могут обернуться авантюрные и не на благо народа обращенные реформы.

Может быть, они тогда с удивлением откроют для себя, кто и в каком году написал: «Банки нужны как оперативные центры финансовой жизни, но – не дать им превратиться в ростовщические наросты».

Или вот это: «Шумливая «перестройка» еще ведь и не коснулась целебным движением ни сельского хозяйства, ни промышленности. А ведь эта растяжка – это годы страданья людей». 

Если бы не слово «перестройка», вышедшее навек из моды, к какому шестилетию постсоветской истории России не относимо это горькое замечание?..

Или вот еще очень актуальное: «Клеймо «фашизма», как в свое время «классовый враг», «враг народа», действует как успешный прием, чтобы сбить, заткнуть оппонента, навлечь на него репрессии… Так и простая наша попытка защитить свое национальное существование – ф а ш и з м! …Не оскорбляйте тавром «фашизм» тот народ, который разгромил Гитлера! <…> Нельзя не увидеть… безоглядного рефлекса: под усиленными заляпами «русским фашизмом» не дать ни в малой степени возродиться русскому сознанию».

Возможно, Солженицын был до несправедливости навязчиво-суровым критиком всего «петербургского периода» русской истории. Но посмеют ли в этом упрекнуть его сегодняшние любители изощряться в остроумии насчет «хруста французской булки», взирающие на русскую историю до 1917 года с невежественным страхом? Быть может, прислушавшись к подлинному Солженицыну, они допустят мысль, что у него (после лишения советского паспорта принявшего только российский) были искренние основания взывать к рассудку и совести продолжателей дела КПСС. Уж не из ненависти к России он просил их одуматься, видя, что достаточно гораздых учредить «для позорной преемственности новую РКП, принимать всю кровь и грязь на русское имя и волочиться против хода истории».

Солженицын, ужасая либералов, не верил идее многопартийной политики, размышлял, что любая партия, стало быть, противопоставляет себя остальному народу, а политик должен подчиняться собственному разуму и нуждам своих избирателей, а не партийной дисциплине. (Сколькие отсмеявшиеся весело над его любимым словом «земство» горько смеются над депутатской безотчетностью!) Но сложись политика 90-х разумнее – Солженицын мог бы оказаться вдохновителем какой-нибудь партии сбережения народа. Она объединяла бы прежде всего левых, не желающих связывать себя ни с серпом и молотом, ни с красной социнтерновской гвоздикой и радужными знаменами толерантности. 

Правый или левый?

Безусловно, Солженицын долгое время – в лагере и работая «под глыбами» – испытывал что-то вроде стокгольмского синдрома. Трудно было не поддаться сомнениям, увидав, что существует множество украинцев и прибалтов, имевших какую-то свою правду, страшную для русских, пока не устранимую и уж не менее обоснованную и въедливую, чем правда немалой части русских мужиков, себе на погибель до конца уверенных, что надо «слева красного бить, справа белого». Русские в 40-е и много позже осмысляли свою трагедию как личную или народную, но не национальную – таких умников извели в первейшую очередь. А нерусские, державшиеся кучно, в отличие от оглушенных русских, умели вмылиться в душу как представители своих народов и более того – готовых наций. И при объяснении морока, наводимого советскими «националами», уместен образ именно стокгольмского синдрома, потому, что их национальное чувство, их неприязнь к России и стали одной из первопричин русской и общей трагедии.

Однако Солженицын отнюдь не упивался солидарностью ни с этими ненавистниками России, ни с какими другими, а поставил вопрос о том, отчего временное, ситуативное помрачение петлюровской и махновской пугачевщины закостенело в ненависти и презрении к «москалям», немалой части жителей обоих берегов Днепра, отцы которых зачастую и помыслить не могли о том, что над ними может быть иная власть, кроме русского царя. 

При угаре перестройки весь бывший «при делах» политический класс «новой России» (не говоря уже о «новой Украине») уверялся, что «для того, чтобы объединиться, нужно сначала размежеваться». Солженицын же кричал: Советский Союз вот-вот погибнет, разрываемый антирусскими национализмами и азиатским демографическим взрывом, нужно спасать единство и триединство русского народа в созданном самоопределением всех русских территорий Российском Союзе. Он обращался к украинцам и белорусам: «Братья! Не надо этого жестокого раздела! – это помрачение коммунистических лет. Мы вместе перестрадали советское время, вместе попали в этот котлован – вместе и выберемся».

После десятилетий без политики и философии (не путать с государственным руководством и идеологией) в России слишком многие были уверены, что Солженицын стоит на правом фланге русской мысли, на дальнем правом краю, где «Православiе, Самодержавiе, Народность» и какие-то совсем непонятные вещи, называвшиеся прежде «темным прошлым», «мракобесием» и другими страшными словами. Правее-де было лишь общество «Память», организация легально-экстремистская и весьма подозрительно воплощавшая страхи разных слоев советского общества перед «черносотенцами». С уверенностью, что Солженицын является настолько правым, насколько это можно терпеть «приличным людям», «новая Россия» свернула влево и въехала не в те ворота.

Другим, левым столбом этих ворот был, разумеется, академик Андрей Дмитриевич Сахаров – крупный советский ученый, упорный и отважный диссидент, но абсолютно нерусский политический мыслитель. Вернее, симулякр политического мыслителя, человек управляемый и в общественных делах недалекий, нужный и дорогой для космополитической фракции советской интеллигенции, на фоне которой даже младореформаторы оказались центристами. «Дождалась Россия своего чуда – Сахарова, и этому чуду ничто так не претило, как пробуждение русского самосознания!» – иронизировал Солженицын, письменно полемизировавший с ним до и после высылки.

Однако Солженицын – не правый, а предельно левый русский мыслитель. Левый настолько, насколько может быть левым верующий русский человек, понявший, во что обошлись России левые искания. По сути, Солженицын – народник, переросший народнические блажи пореформья и предреволюционья, русский социал-демократ, на собственном страшном опыте понявший отличия русской социал-демократии, на корню изведенной, от «зоциаль-демократии», породившей большевизм. В советской и постсоветской истории место справа от Солженицына – sede vacanto (пустое кресло). Столь же значимого правого русского мыслителя еще не появилось.

У меня есть мечта…

Владимир Войнович в гротескном памфлете «Москве-2042» нарисовал крушение дошедшего до абсурда «светлого будущего» и приход к власти карикатурной «русской партии» во главе с карикатурным же диктатором, списанным с Солженицына, как он его понимал. Он уверял, что гвоздит не Солженицына лично, а его авторитарную натуру и слепую склонность толпы создавать кумиров. Однако если бы Войнович попытался в образе писателя Сима Карнавалова сколь угодно жестоко, но честно спародировать не только творческий почерк и нелегкий норов Солженицына, но и его гражданские идеалы, он набросал бы нечто, напоминающее «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» Александра Чаянова. Но уж никак не юродско-изоляционистскую «империю нашу» с запретом на полеты «железных леталок». За годы, минувшие с выхода романа Войновича, мы слыхали, читали и повидали много псевдорусского и псевдодуховного, но отнюдь не от Солженицына и даже не от самых недалеких его почитателей и эпигонов. 

Солженицын – лишь один из осколков разбитой вдребезги в 1917 году России. При всем масштабе солженицынской личности картина, им нарисованная, предпочтения, им высказанные, советы, им данные, неизбежно отмечены очевидной неполнотой и спорностью. Он и сам это понимал и одобрял старания людей, далеко не близких ему по взглядам.

Огромная заслуга Солженицына в том, что он ставил острейшие для России и по-прежнему неразрешенные вопросы. Солженицынские ответы на них можно подвергать грызущей критике справа. Но пытающиеся критиковать Солженицына слева ставят себя при этом (в этих вопросах) в положение нерусских. И возможно, если бы в русских думах левое крыло представлено было такими, как Солженицын, не знавшими, но чувствовавшими, чего нельзя, февральской катастрофы 1917 года бы не случилось.

Если Россия найдет себя в современной и более совершенной правде, тогда и неоправдавшиеся моменты солженицынского творчества, литературного, исторического и философского, обретут достойное место. Но сегодня равная и все возрастающая нетерпимость, проявляемая и к сомнительному, и к неоспоримому у Солженицына, безграничные суеверные ужас и ненависть без тени знания и совести говорят о том, что русское общество движется едва ли не в противоположном направлении. Не слабейшие и опровергнутые временем слова Солженицына выглядят ныне одряхлело, но полнейшим безумием черт знает какого года звучат слова его ненавистников.

Пока что о том, во что обошлись России потрясения и эксперименты минувшего века, можно судить по способности нашего общества понимать и критиковать Солженицына, русского мыслителя и поэта. Который в 2003 году, на свое 85-летие, признался, что самая большая его мечта – чтобы Россия, русский народ и русский язык сберегли себя в XXI веке и залечили бы свои раны.


2 Января 2019

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПАРТНЁР

Последние публикации


880 руб.
200 руб.



Выбор читателей

Сергей Леонов
76353
Борис Ходоровский
55909
Богдан Виноградов
42591
Виктор Фишман
38539
Роман Данилко
25891
Сергей Леонов
25673
Дмитрий Митюрин
18611
Татьяна Алексеева
11841
Александр Путятин
11820
Светлана Белоусова
11217
Наталья Матвеева
9895
Дмитрий Митюрин
9481
Павел Ганипровский
8925