Василий Васильевич Меркурьев... При одном упоминании этого имени начинают сами собой мелькать перед глазами кадры популярнейших кинокартин: «Верные друзья», «Двенадцатая ночь», «Небесный тихоход»... И звучат негромко «Плыла-качалась лодочка по Яузе-реке», «Первым делом, первым делом самолеты...» Фильмы и записи спектаклей никуда не делись: они с нами по сей день, мы смотрим, смеемся, восхищаемся легкостью и филигранной точностью работы артиста, не думая, что за этим стоит огромный труд, репетиции, ночные бдения, сомнения и...

Впрочем, об этом гораздо лучше расскажет дочь народного артиста Анна Васильевна Меркурьева.

– Василию Васильевичу 6 апреля исполняется сто лет...

– Мне бы хотелось начать разговор об этом с... проблемы. Она связана с дачей Меркурьева, на которой мы выросли и часто живем сейчас! Дело в том, что вокруг меркурьевского участка стали строить коттеджи. Это нормально. Но как строят?! Наш сосед устроил на своем участке рядом с нашим настоящую базу отдыха для новых русских. Территория наша безбожно захламляется. А это место нам бесконечно дорого, сюда к папе приезжали известнейшие люди, актеры, художники, режиссеры, здесь он работал, создавал свои роли, которые остались в истории театра навечно. Мы вообще хотели бы сделать из этой дачи музей памяти Василия Васильевича, но нас никто не слушает, а постепенно поджимают и отхватывают по кусочку...

– Выживают с насиженного места, из родного гнезда?

– К этому идет...

– А областная администрация куда смотрит?

– Я человек пожилой, мне до высоких кабинетов не добраться, а дочери моей некогда, она заканчивает институт. И, кстати, делает сейчас с коллегами фильм о Василии Васильевиче. Так что времени на тяжбы нет.

– Я думаю, что наше издание обязательно попадет на стол губернатору Ленобласти Сердюкову. А он человек серьезный. Разберутся с вашими обидчиками. Все будет хорошо! А теперь давайте вернемся к юбилею Василия Меркурьева...

Память-1. Анна Меркурьева (цитаты из записей)

«Мой отец жил и творил до самого конца. Недаром последняя пьеса, в которой он сыграл, так и называлась — «Пока бьется сердце».

Отцу посчастливилось иметь таких партнеров-корифеев, как Черкасов, Симонов. Примечательно, что все они закончили свой путь знаковыми постановками: Черкасов — «Все остается людям», Симонов — «Перед заходом солнца». Названия пьес говорят сами за себя... Я видела этих гигантов и провожала их в последний путь. В памяти: от Александринского театра и до кладбища люди, люди... Они были поистине народными и любимыми актерами.

А теперь об отце — Вась Васиче Меркурьеве — как его называли в семье и в кругу близких друзей. Вспоминается мое раннее детство, мне 11 лет, 1947 год — голодный... Мы с матерью папы, нашей бабушкой Анной Гроссен в Громово, на даче, под Приозерском. Нас семеро детей: от Петра Васильевича, папиного брата, репрессированного и погибшего, — трое, от Александра, тоже репрессированного и погибшего, — одна и нас трое — Анна, Екатерина и Петр.

На премию, полученную папой еще в Новосибирске, он купил корову. В Сибири они с моей мамой Ириной Всеволодовной Мейерхольд работали в театре «Красный факел».

Бабушка приобщила нас (меня и Женю — сына Петра Васильевича) к хозяйству, а было нам тогда по 10–11 лет. Нам приходилось стоговать сено, ворошить его, убирать навоз, обрабатывать огород...

Папа с мамой приезжали на дачу раз в месяц, шли с рюкзаками восемь километров пешком и привозили нам свой паек: сладости, продукты... Ждали мы их с нетерпением...

С детьми отец был строг. Но мы, несмотря на это, все равно его очень любили, потому что за этой суровостью чувствовали доброту. И для нас он был прежде всего папа... Отец был человек страстный. Это касалось и театра, и личной жизни. Однако это не мешало ему во всем соблюдать дисциплину и пунктуальность, и этому же учил своих студентов... Никогда не забывал о своей профессии. Он не умел играть с суфлером, а поскольку был нездоров (диабет), ему стоило больших усилий выучивать громадные тексты...

К театру, к своей актерской профессии он относился еще строже, чем к себе или к нам, детям. Однажды он играл в спектакле «Последняя жертва» в постановке моей матери Ирины Всеволодовны Мейерхольд. Дублера у него не было, а папа простудился. Но спектакль отменить было уже невозможно, и он играл с температурой 40! Еще был случай, когда он потребовал, чтобы с его сломанной ноги сняли гипс, и играл! И никто из зрителей даже не заметил, что актер на сцене превозмогает невероятную боль, так блистательно была сыграна роль!..

При всем том папа был очень беспечным человеком по отношению к самому себе: он был тяжелым диабетиком, но никто и никогда не мог заставить его взять с собой кусочек сахара или хлеба на случай внезапного приступа и комы...

В театре папа с мамой работали вместе, имели собственную мастерскую в институте, выпустили не один курс. Среди их учеников такие известные артисты, как Неелова, Иванова, Сапожникова, Никитин и много других, ставших гордостью нашей сцены...

Ирина Всеволодовна ставила в Александринке пьесу Кедрина «Рембрандт». Главную роль должен был играть папа. Он дошел до генеральной репетиции, но премьеры для него так и не состоялось, играл дублер. Как-то раз мы сидели с ним в директорской ложе на одном из спектаклей «Рембрандта», и папа все время мне говорил, что не сможет сыграть эту роль. Не по силам, хотя Ирина Всеволодовна придумала специально для него легкие мизансцены! Это была бы одна из истинно трагических ролей отца! Но не сложилось...

Диапазон у него был огромный — от комических до драматических персонажей! Но мало кто знает, что и трагические образы были ему по силам! Его все-таки чаще всего воспринимали как бытово-комического героя, социального комика... Это неверно. Папа был гораздо шире и глубже тех рамок, в которые его пытались запереть! Он мечтал сыграть Отелло!..

Волею судеб я в последний год жизни отца сопровождала его на все репетиции и спектакли. С каким мужеством он играл, будучи уже смертельно больным! Вообще в последний год он открылся мне как-то по-особенному: мы очень сблизились с ним, и я поняла, какой это был большой актер и мужественный человек... Как-то он лежал с тяжелой пневмонией. Смотрю на него: бледный, слабый, небритый, температура под 40... А вечером спектакль «Пока бьется сердце», без дублера, подменить некому. Подходит время собираться, требует одежду... и через час, когда вызвали машину, выходит из парадной такой подтянутый, выбритый, благоухающий одеколоном «Красная Москва», народный артист СССР Василий Меркурьев со светящимся взором, элегантный, приветливый... Меня до сих пор поражают эти метаморфозы!..

Над нашим домом всегда витала тень Мейерхольда, тень его трагедии... То, что отец связал свою жизнь с дочерью врага народа и всю жизнь был ее верным другом, тоже говорит о его мужестве и благородном сердце. Это был подвиг...

На смертном одре папа звал мою маму, он хотел видеть свою Джульетту. Удивительная это была пара, для них время не существовало, они были молодыми и влюбленными друг в друга и в жизнь

Он тихо уходил. 10 мая маму пустили к нему попрощаться. 12 мая 1978 года его не стало. Роль Рембрандта лежала рядом на тумбочке...»

Память-2. Леонид Виноградов (интервью)

– Так сложилось, что многие годы своего детства и юношества я провел рядом с семьей Меркурьевых. Моя мать в 1922 году вместе со своими родителями жила в Новороссийске. Дом был разделен на две половины: в одной жили дед с бабушкой и моей мамой, а другую часть занимали Мейерхольды — Всеволод Эмильевич с домашними. Всеволод Эмильевич был репрессирован, погиб, моя мама отсидела 20 лет на каторге, но всю жизнь она, познакомившись с дочерью Мейерхольда, дружила с Ириной Всеволодовной. Позже Василий Васильевич женился на Ирине Всеволодовне, и через нее, подругу моей мамы, началось наше близкое знакомство. Дом Меркурьевых был всегда полон гостей, не только людей театра. Меркурьевы были очень радушными хозяевами...

– А когда вы познакомились не с соседом Василием Васильевичем, а с актером Меркурьевым, гордостью советской сцены и кино?

– Это я очень хорошо запомнил: мы сидим на даче, за столом, много народу... и Василий Васильевич вдруг начинает показывать священников. К чему это было, я не помню, в то время он, кажется, еще не готовился к подобной роли, но показ был великолепный! Каждый персонаж имел свой характер, свои точные черточки, даже говорили они с разными интонациями!

– Это было то, что в театральном институте называется наблюдениями?

– Наверное. Он показывал совершенно живых, достоверных людей. Конечно, он когда-то и где-то их видел. Но мы, увидев, всего лишь отмечаем, а артист запоминает, откладывает в свою копилку: может, когда-нибудь пригодится!..

Мне он всегда очень нравился в пьесах Островского. Я не знаю, есть ли актер в Питере, который уделил бы в своем творчестве столько места великому русскому драматургу, который так понимал бы характеры типов Островского... Вот я помню, что он репетировал Прибыткова в «Последней жертве». Мы с ним плывем в лодке по его любимому Суходолью. И вдруг он говорит: «Ну почему, если купец, то обязательно мироед, обязательно жадный, обязательно не человек, а кукла на ходулях?» Я сейчас понимаю, что это он не у меня спрашивал, а искал в образе человеческие черточки: ведь нет только плохих или только хороших людей... «Были же и Третьяков, и Савва Морозов, — продолжал размышлять вслух Василий Васильевич, — почему обязательно гад?!» Меркурьев хотел отказаться от навязываемых государством и театральными функционерами штампов, игры в две краски: наши — белые и пушистые, враги — зеленые, скользкие и в бородавках, как в том анекдоте про лягушку.

И вот был случай, я его очень ярко вижу даже сейчас, через годы: в Пушкинском театре шла генеральная репетиция «Последней жертвы». Антракт. Я иду к Василию Васильевичу за кулисы, а передо мной идут Горбачев и Толубеев. И они обсуждают игру Меркурьева. Горбачев: «Ну не то, не так играет!», Толубеев кивает, но вслух ничего не говорит, непонятно, согласен он с худруком театра или нет...

Я не знаю, как худсовет потом решал, правильно ли вылепил купца Меркурьев...

– В свете решений очередного Пленума ЦК партии?

– Да. (Cмеется.) Но Меркурьев все равно сыграл Прибыткова по-своему! Если кто помнит этот спектакль, купчина был живой, из мяса и костей, а не из папье-маше, как положено тогда было изображать... Не картонный безмозглый мешок с деньгами, а плохой, но очень настоящий, живой человек. А от него хотели штампов. Но штамповщиком он не был. Роль была решена совершенно иначе. Это произошло еще и благодаря режиссуре его жены, Ирины Всеволодовны Мейерхольд... Этот спектакль, наверное, был самым лучшим в Александринке, а я видел постановку этой пьесы в разных редакциях. Но... я не могу назвать себя завзятым театралом, так что давайте оставим театральную тему для специалистов...

– Хорошо. Давайте поговорим о Меркурьеве на даче. Вы жили у них каждое лето?

– Да. Моей маме нельзя было после каторги жить ближе 101-го километра от Ленинграда, а Громово было как раз за этой чертой! Дача была второй страстью Василия Васильевича: рыбалка, клумбы, огород, лес, грибы... И он все время перестраивал дачу, усовершенствовал, придумывал всякие новшества...

Вспомнил вдруг. На экраны вышел фильм «Летят журавли». У Меркурьева там была небольшая роль, не главная... А до этого он был известен всей стране и по «Верным друзьям», и по «Небесному тихоходу», и по многим другим фильмам... А в «Летят журавли» у него совершенно непривычная роль — глубокая, серьезная, трагическая. И я, посмотрев картину, сказал ему: «Василий Васильевич, по-моему, это самая лучшая ваша роль в кино, в тех, что я видел...» И Меркурьев вдруг закричал жене: «Ириша, ты слышишь, ты слышишь, что он говорит! А они...» — и махнул рукой. Мне кажется, что тогда еще никто толком не понимал, какой шедевр вышел на экраны, какая великая картина родилась в советском кинематографе! Призы, мировые премьеры — это уже потом! А Василий Васильевич в этом небольшом, по сути эпизодическом, появлении на экране попытался разбить то представление, которое о нем сложилось за многие годы! Ведь использовали его исключительно в характерных ролях, не замечая, что потенциал Василия Васильевича был огромен! И только в «Журавлях» и в конце жизни в «Рембрандте», который так и не состоялся для него, он подошел к трагическим ролям. Кто знает, может быть, он для этого и был рожден? Он был прекрасный комик, но ведь и трагик! А этого никто не хотел замечать...

– Нет пророка в своем отечестве...

– Да, конечно. Вот еще вспомнил: Меркурьев несколько раз брал меня на свои занятия по мастерству актера в институт. Сажал рядом в аудитории, и я смотрел, как его студенты играют этюды. Потом наклонялся ко мне: «Ну как, тебя цепляет?» — «Да нет, — честно говорю, — вроде не бывает так: скучно или, наоборот, пафосно...» — «Вот видите! — кричит студентам Меркурьев. — Пришел свежий человек, и его не цепляет! Ну-ка, давайте снова! И по-настоящему, чтоб цепляло!» Мне было так неудобно перед ребятами: я кто — просто зритель, не театрал, а из-за меня он их начинает гонять!

– Он правильно делал: только на пользу. А вы ему тоже очень помогали, хоть и сами в тот момент не понимали: режиссеру-педагогу всегда нужен незамыленный, свежий глаз!

– Кстати, моя мама тоже кончала театральный, но у нее как-то не сложилось. И Меркурьев с Ириной Всеволодовной у нее тоже спрашивали — как ей нравится или не нравится то или иное... Но мама советовала очень аккуратно, старалась не навязывать своего мнения.

– А как произошла ваша первая встреча с Меркурьевым?

– Я родился в лагере, где мама отбывала срок. До двух лет детей держали при матерях, а потом направляли в детские дома. Я родился в 45-м, а мама освобождалась в 47-м, честно отсидев 10 лет... И как только она вернулась, мы поехали к Меркурьевым, к Ирине Всеволодовне, подруге мамы. Кто для меня, двухлетнего, был Меркурьев? Просто большой незнакомый дядя! Я помню, как он искал и находил мне какую-то одежду, а это было очень трудно в те годы. И жили мы за 101-м километром два года безвыездно. А Василий Васильевич очень помогал нам в той ситуации, что тоже было небезопасно даже для него, любимца советского зрителя! Для человека, воплотившего на сцене и в кино образы по-настоящему русские, по-настоящему народные!

«Сначала я был маленьким» (из книги Петра Меркурьева-Мейерхольда):

«...Отец мой, Василий Васильевич Меркурьев, которого считают олицетворением русского народного артиста, русского народного характера, кажется, не имел ни капли русской крови!

Как рассказывал мне псковский краевед Ефимов, появились Меркурьевы на Псковщине в конце XVIII века. Приехал некий грек с именем Меркурий, завел свое торговое дельце (не очень, правда, удачное), потом женился то ли на шведке, то ли на эстонке, жившей там, и родились у них дети. Один из них, коего нарекли Ильей, и был моим прадедом. Илья Меркурьевич женился (опять же не на русской), и родились у него три сына: Александр, Николай и Василий Ильич. А Василий Ильич возьми и женись на моей бабке, Анне Гроссен — лютеранке из Швейцарии, приехавшей в Россию поработать. И родили мои дед и бабка шестерых сыновей, один из которых стал великим русским (именно русским!) актером. А он, в свою очередь, женился на четвертьнемке, четвертьеврейке, четвертьтатарке, четверть еще — неизвестно кто, Ирине Мейерхольд, отец которой, полунемец-полуеврей, внес неоценимый вклад не только в русское, но и в мировое театральное искусство... И вот эти нерусские по крови, но истинно русские по духу, по культуре деятели оказали неоценимую услугу русскому народу. Они внесли огромный вклад в сокровищницу отечественного искусства, они укрепили его мировой авторитет...

Так что же все-таки такое — русские? Пусть каждый сам для себя ищет ответ. Я, например, считаю себя человеком русским. Таковым считал себя и мой отец — полугрек, полунемец, полушвед, полу — еще не знаю кто. Таковыми же считали себя и дед — полунемец, полуеврей Мейерхольд; его жена (моя бабка) — полутатарка, полу — еще кто-то, Ольга Мунт-Мейерхольд. Что же касается Меркурьева, то он, по выражению кинологов, был «двортерьер». А как известно, именно эта порода наиболее умна, талантлива, добродушна — и феноменально вынослива! Так что спасибо моим предкам, что «соблюдали породу»!»

Я выписал эти строки еще и потому, что в наше время, неспокойное и нетерпимое ко всем чужакам, которые вчера были младшими братьями, они особенно актуальны. Может быть (простите, если кощунствую), хорошо, что Василий Васильевич не дожил до сегодняшних событий. Ему, воспитавшему множество талантливых актеров, работающих на территории бывшего Союза и, в частности, целый национальный курс — чечено-ингушскую студию, было бы не пережить чеченских войн.

Меркурьев учил своих ребят, что страх вызывает только непонятное. Чтобы преодолеть ненависть и страх, надо узнать человека или явление поближе. А не принимать на веру те клише, которые услужливо подсовывают умелые провокаторы-штамповщики.

Разжеванное есть неприятно и невкусно. Штампованное — не ручная работа. Насчет штамповщиков от театра — это не к Меркурьеву. Мы вас помним...

Дата публикации: 10 марта 2004